Сайт Валерия Взглядова

"Вечность есть играющее дитя, которое расставляет шашки: царство (над миром) принадлежит ребёнку". Гераклит

В.Р.              

Как я стал шашистом

 

(Из личных воспоминаний петербургского игрока)

Сравнительно поздно, лет 27, я научился играть в шашки—в поддавки, и довольно быстро в своем кругу достиг совершенства. Но так как большинство моих приятелей увлекалось «крепкими». я решил и в них попытать счастья.

Однако, первые же мои попытки были для меня весьма неудачны. Несмотря на все старания, я все проигрывал. Я стал усиленно играть, стараясь вникнуть в сущность замысловатой игры.

Кажется, я вскоре достиг больших успехов, потому что Слобожанинов, (Буду надеяться, что упоминаемые, здравствующие и поднесь лица, не посетуют на меня за помещение здесь полностью их собственных имен.В.Р. Спасибо В.Н.! Так до нас дошли эти уникальные сведения – В.В.) один из хорошо игравших среди нас и решавший шашечные задачи даже «по журналам», стал называть меня «новым Шошиным». Но эта кличка мне лично ничего не говорила. О существовании больших шашечных имен я еще и не подозревал.

Моя главная цель была — догнать и перегнать наших сильнейших игроков — Прохорова и даже Орланда. И действительно через год я уже одерживал над солидным Прохоровым решительные победы, редко позволяя ему выигрывать у меня случайные партии. Зато с хитрущим и упорным Орландом, моим ровесником, началось упорное соревнование.

В борьбе за первенство, все время стараясь найти новые пути игры, я нечаянно набрел на целую систему, связанную с занятием в начале партии поля с5. Мой партнер назвал это новоявленное начало «цербером» (злющая собака). Вот против этого-то «цербера» Орланд и не мог придумать сколько-нибудь сносной защиты, и я стал его заметно одолевать.
Таким образом, и последний, самый упорный противник был, наконец, побежден.

Почувствовав себя сильнейшим среди своих, я стал искать партнеров на стороне. Я не стеснялся в своих поисках ни местом, ни временем, ни лицами. И всюду, где я ни появлялся — на железных дорогах, в пыльных вагонах, на вокзалах, на рынках и толкучках, в пивных и захудалых ресторанах (в «чистых» ресторанах играли большей частью только в шахматы, да и не по карману мне было туда заходить),— всюду меня сопровождал - необычный успех. Тщетно, с упорной настойчивостью, я искал себе равных по силе игры: для всех я оставался игроком, не знавшим поражения.

Но вот однажды тот же Слобожанинов посоветовал мне заглянуть в «чистый» ресторан «Доминика», который находился на Невском проспекте. Я, конечно, не преминул этим воспользоваться и с этого момента уже не пропускал ни одного воскресного или праздничного дня и стал завсегдатаем этой своеобразной, тогдашней шахматно-шашечной академии. Здесь перебывали, как я узнал впоследствии, наши великие шашисты, как Шошины, Каулен, Оводов и др., и знаменитые шахматисты, как Шифферс, Чигорин, Ласкер, Пильсбери, Маршаль и др. Можно смело сказать, что ни один впоследствии более или менее крупный шашист или шахматист, не остался без прямого влияния «Доминика». Попав в среду испытанных игроков этой академии, с благоговением и трепетом смотрел я на окружавших меня. Все они казались необыкновенными и недосягаемыми игроками, магами и чародеями шашечной игры. Моя собственная игра казалась мне такой ничтожной, что я даже помыслить не мог лично с кем-либо сразиться. Мне казалось, что это была бы форменная профанация чудесной игры. Я держал себя на расстоянии и молча, часами простаивал за спинками стульев играющих, ограничиваясь только скромным наблюдением. Я ждал чего-то необыкновенного, что могло бы меня каким-либо чудом втянуть в эту игру. И каждый раз, далеко за полночь, после закрытия ресторана, с затекшими и обломанными от усталости ногами, я тяжело плелся домой в одинокую, холостяцкую каморку, на далекую 15 линию Васильевского острова.

Я все ждал.

Так продолжалось около двух лет.

Но вот, наконец, я не утерпел и на проигрышный, на мой взгляд, ход, что, впрочем подтвердилось в конце игры, сделал играющим только одно-единственное неосторожное замечание, первое за два года молчаливого наблюдения. Нелепость хода мне была так очевидна, а я был так погружен в игру...

В следующее мгновение я уже пришел в себя и с чувством невольного смущения сразу заметил, что стал предметом особого внимания какого-то пожилого, плохо выбритого почтово-телеграфного чиновника. Собственно, я давно уже заметил, что он ко мне все как-то осторожно присматривался, но на этот раз он придвинулся вплотную, и грузно дыша (он страдал одышкой), нарочито приятельским тоном предложил мне сыграть одну-две партии.

— Да ведь я плохо играю …

— Да я тоже. Так, лишь убить время...по маленькой.

Я колебался, но дал себя уговорить... Мне ведь так хотелось играть!..

Партии были необычайно упорны. Такого осторожного, предусмотрительного и так быстро переходящего в атаку игрока я еще не встречал. Тогда я мобилизовал против него своего знаменитого и всесильного «цербера». Он- то мне никогда не изменял. Но оказалось, о ужас, и он на этот раз ничем помочь не мог. Партнер мой был страшно увертлив. Порой мне самому приходилось обращаться к защите своих жестоко потрепанных флангов. Меня начинало уже злить, что атаки, которая у меня была, я не мог довести до конечной победы. Мои преимущества незаметно выдыхались и партии неизменно кончались ничьей.

Около нас стали собираться недоумевающие любопытные. Я заметно становился центром внимания.

—Теперь я вижу, как вы плохо играете! Да вы этого кола лучше моего знаете.

—Это вы про предыдущую партию?.. Позвольте, да ведь это же мой «цербер»!..

Мой партнер, откинувшись на спинку стула, весело и нарочито громко расхохотался.

Я был смущен. Так вот оно какое дело. Этот «цербер» называется колом, и всем, оказывается, давным-давно известен, а я думал... Я был глубоко и обидно разочарован.

В это время к нам подошел один из завсегдатаев «Доминика», некто Чебышев-Дмитриев, знающий шахматист и не плохой шашист. Это был учитель гимназии, всегда ходивший в старой, засаленной форме. Мне он всегда импонировал своим умом и знаниями, независимостью суждений и какой-то особой, располагавшей к себе демократичностью.

—Ну, что батенька, балуешься, небось?..

—Ну да, побалуешься. Нечего сказать — послал бог игрочка...

—Ну, да ведь знаем мы тебя! Завлекаешь... Поскули, поскули...

И он, как всегда, шумно перед собой расставляя стулья, отошел к другим играющим.

Я насторожился.

—Скажите, как ваша фамилия?

—С..с..с..а..авин... — небрежно и неохотно процедил он сквозь зубы и, вынув изо рта трубку, сплюнул небрежно в сторону. Мне показалось, что он врет. Я потерял всякую самоуверенность и стал невнимателен. Я уже поминутно быстрым взглядом окидывал его грузную фигуру. Кто он? Не один ли из сильнейших?

Я проиграл ему уже две партии подряд. Игра потеряла для меня всякий интерес. Я решительно встал и, несмотря на его просьбы, попрощался и взволнованный ушел домой...

Впоследствии я узнал, что моим партнером был известный в шашечном мире питерский игрок, ныне уже умерший, — А. Г. Савельев.

Однако, эта встреча не прошла для меня даром. Я увидел, что могу играть и с настоящими игроками. Я стал увереннее в своих силах и уже время от времени стал встречаться с ними за доской. Моими обычными партнерами были: вечно с прибаутками и присказками, маленький, бородастый «дядя Шаров», артистически сквернословивший, с истощенным сердитым лицом — Тувалев, всегда сосредоточенный и вечно боявшийся опоздать домой — Мосолов и, наконец, учитель всех петербургских игроков, в том числе и самого А. И. Шошина, дряхлый летами — В. Филиппов. Всегда благожелательный и добродушный 80-летний старичок, он приходил к «Доминику» пешком за 8 — 10 верст, откуда-то из-за Нарвской заставы и всегда уходил последним. Говорят, он имел какую- то табачную лавочку, но из-за шашек совсем проторговался. Долго он был моим постоянным партнером. В начале, играя слабее некоторых других, я стал со временем к ним приноравливаться и вскоре лишь от одного И. Мосолова я стал встречать еще некоторое сопротивление. Я чувствовал, что еще небольшое усилие и этот последний противник останется у меня позади. И только впереди оставались, казалось, недосягаемые для меня Я. Егоров, А. А. Савельев и И. Богданович.
Но вот, в самый разгар борьбы, тренировки и намечавшихся моих успехов и побед, сразу пришлось бросить игру. Наступила империалистическая война.

И, наконец, только после большего промежутка времени, в 1920—1921 году, уже здесь в Москве, я снова возвратился к любимой игре. После длительной тренировки, уже всесторонне ознакомившись с шашечной литературой, я, наконец, вплотную подошел к этой коварной, такой обманчиво-простой и такой же загадочно сложной игре — шашкам.
Так я стал шашистом.